— Всё, точка. Вы все уволены. С сегодняшнего дня вы никто в этой компании. И в моей жизни. Пошли вон — тихо сказала я
— Ты бы хоть майонез купила нормальный, а не эту дрянь за копейки! — громко, с порога, заявила Галина Петровна, вваливаясь на кухню вместо всякого приветствия.
Елена не вздрогнула. Она держала в руках банку дешевого соуса, холодную и скользкую, и смотрела на неё так, будто это был не майонез, а материальное доказательство всей её жизни — липкое, бесцветное и безвкусное. Злость, та самая, что годами копилась где-то глубоко в животе, давно ушла, вытесненная густой, как этот майонез, усталостью. Осталось только равнодушное отупение.
Галина Петровна стояла посреди кухни, тяжелая и шумная, как старый, давно отслуживший свой век пылесос, который всё никак не решаются выбросить на помойку. С ней в квартиру всегда входил её фирменный запах — ладан из церковной лавки, резкие нотки валерьянки и едва уловимая кислинка пота. И манера держаться — как у ревизора, присланного проверить, насколько безнадежно испорчена жизнь ее сына.
Елена молча поставила банку на стол. Этот простой жест был для неё маленьким, почти незаметным актом сопротивления. Молчание было её главным оружием и её главной тюрьмой. Она умела молчать красиво — с той особой, почти ледяной женской гордостью, что прорастает сквозь года унижений, когда доказывать что-либо уже не осталось ни сил, ни желания.
— Лена, тебе бы работу нормальную найти, — вступила в бой Ирина, сестра Андрея, с голосом, намеренно сладким, как испорченный мёд. Она сидела на табуретке, вытянув ноги в дорогих кроссовках, и доедала салат. — Сорок два года на плечах, а у тебя даже своей машины нет. Всё в этой конторе своей сидишь, за копейки… Несерьёзно это.
«Контора» — это был её маленький бизнес, студия веб-дизайна, который она с трудом, но держала на плаву последние пять лет. Для семьи Андрея это было не работой, а блажью, хобби, на которое она тратила время, вместо того чтобы, как подобало нормальной жене, рожать детей и варить борщ. Хотя, какой, к черту, борщ. Его здесь никто не ел.
— Мы тебе добра желаем, — вставил свое слово Игорь, муж Ирины. Его доброжелательность была такой нарочитой и удушающей, что после его слов всегда хотелось выйти на балкон и глотнуть воздух, даже если за окном лил ноябрьский дождь. — Вот посмотри на Андрея: работа — мечта, зарплата — сказка. Карьера растет. А у тебя что? Эти твои… таблицы, картинки.
— Да-да, — тут же подхватила Галина Петровна, устраиваясь поудобнее и окидывая кухню критическим взглядом охотника, высматривающего дичь. — Андрей — человек с положением. А ты… даже носки его в шкафу найти не можешь. Бегать в «Пятёрочку» в этих своих трениках — это не уровень жены моего сына. Соседи видят.
Андрей, её муж, сидел на краю стола и уткнулся в экран смартфона. Свет отбрасывал блики на его очки. Он слышал всё, но его лицо не выражало ровным счетом ничего. Он существовал в этом пространстве как тихий, удобный фон.
— Ну что ты, мама, — пробурчал он, не отрывая взгляда от телефона. — Лена старается. Ей просто тяжело.
Это слово — «старается» — всегда резало её по живому. Оно звучало как снисхождение, как оправдание для неудачницы. Оно означало: не мешает, не спорит, не предъявляет претензий, тихая. Елена и правда старалась. Старалась не кричать, не плакать, не разбивать посуду. Но выходило всё равно — «хуже».
Она села за стол, натянуто улыбнулась, разливая по тарелкам суп. Свекольник. Она провела за его готовкой полтора часа.
— Ну что, гости дорогие, как вам суп? — спросила она, и её собственный голос прозвучал для неё чужим, как эхо из другой комнаты.
— Бледный какой-то, — тут же буркнула Галина Петровна, ковыряя в тарелке ложкой. — Свёклы, что ли, пожалела? И мясо — одно название. Кости да жилы.
— Галя! — ожил вдруг Фёдор Иванович, отец Андрея, до этого молча сидевший в углу и жевавший хлеб. Он редко вставлял слово, предпочитая роль тени. — Ты ж сама супы не варишь, всё лапшу быстрого приготовления трескаешь, а теперь учишь!
— Ой, замолчи, старый, не позорься, — отмахнулась от него Галина Петровна, будто от назойливой мухи. — Хоть бы сноха приличная сыну попалась. А то живём, как в казарме. Ни уюта, ни порядка.
Елена слушала этот привычный хор и вдруг, с абсолютной, кристальной ясностью, поняла: она живёт не с людьми, а с их мнениями. С их оценками, замечаниями, советами и критикой. Утро начиналось с упрёка, день продолжался наставлениями, вечер заканчивался разбором полётов. А между ними — гробовое молчание мужа и нескончаемый вой чужих голосов в её голове.
И вот, в эту самую секунду, глядя на свекольник, который она, по мнению Галины Петровны, сварила неправильно, она сказала. Спокойно, почти вежливо, без тени эмоций.
— А ведь знаете… я иногда думаю: а не подать ли мне на развод?
Тишина повисла в воздухе густая, тяжёлая, как влажная простыня. Её можно было потрогать. Даже холодильник за стеной на секунду умолк.
— Что ты сказала? — переспросила Ирина, отодвинув тарелку, как будто в супе оказалось что-то несъедобное.
— Ты в своём уме, Лена? — Андрей наконец оторвался от телефона. Его лицо выразило неподдельное изумление, будто чайник на кухне вдруг заговорил человеческим голосом.
— Ага, ты ещё скажи, что квартиру заберёшь, — фыркнула Галина Петровна, но фраза вышла скомканной, и у неё дёрнулся левый глаз. Она явно не ожидала такого поворота.
Елена только улыбнулась. Устало, по-стариковски. Для неё самой эта мысль уже не была новостью. Она жила с ней несколько месяцев, вынашивала её, как болезнь. И сейчас она прозвучала не как угроза, а как констатация факта. Не поражение, а передышка перед долгожданным, пусть и страшным, выбором.
Последующие полчаса прошли в оглушительном гвалте. Голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию возмущения.
— Кредиты! Ипотека! — визжала Ирина. — Ты о нас подумала? О детях? О Наде?
— Это эгоизм чистой воды! — вторил ей Игорь, размахивая руками. — Настоящая женщина в трудную минуту должна сплотить семью, а не разбегаться!
— Да кто ты вообще такая, чтобы так говорить? — не унималась Галина Петровна. — Без нас ты никто! Никто!
Андрей молчал. Он смотрел на Елену поверх очков, и в его глазах читалось не столько потрясение, сколько досада. Досада на то, что его спокойный, отлаженный мирок дал трещину. Что его тихая, незаметная жена вдруг решила выйти из тени и начать предъявлять счета.
Елена почти не слышала их. Она мыла посуду, глядя в окно, за которым медленно спускались ноябрьские сумерки. Город за стеклом был серым, мокрым и безразличным. Таким же, как и её жизнь все эти годы. Но где-то там, за этой пеленой дождя и уныния, существовала другая жизнь. И она решила, что пора её найти.
Вечером, когда все разошлись по своим углам — Галина Петровна ворчать под одеяло, Андрей — смотреть телевизор, — ей позвонил Максим. Его голос в трубке был твёрдым и спокойным, как бетонная стена — не особенно тёплый, но надёжный.
— Ну как? Процесс пошёл? — спросил он без предисловий.
— Да, — тихо ответила Елена, прижимая телефон к уху и глядя на отражение в тёмном окне. — Сегодня я это сказала. Вслух.
— И какая реакция?
— Предсказуемая. Истерика, обвинения, угрозы. Ни одного вопроса «почему». Ни одного слова «прости».
— Ничего нового, — констатировал Максим. — Ты решила? Окончательно?
— Окончательно. Завтра утром подам заявление.
— Я рядом. Всё остальное беру на себя. Документы готовы, всё проверено. Ты уверена, что хочешь всё именно так? Жёстко?
— Они другого языка не понимают, Макс. Только жёсткость. Я десять лет пыталась быть мягкой. Результат ты видишь.
Она села на кровать, всё так же глядя на дождь за окном. Мелкий, назойливый, ноябрьский дождь. Он был таким же серым и бесконечным, как её прошлое. Но ведь после любого, самого затяжного дождя, пусть и ненадолго, но выглядывает солнце. А пока — вечер. И тишина в её комнате, которая была дороже любых, даже самых правильных слов.
Она положила телефон и прислушалась к звукам квартиры. За стеной Галина Петровна что-то ворчала сквозь сон. Из гостиной доносились приглушённые звуки телевизора — Андрей смотрел футбол. Обычный вечер. Последний такой вечер в её жизни. Завтра всё изменится. Навсегда.
Утро началось с громкого хлопка дверцы шкафа. Елена доставала своё серое пальто. То самое, в котором она вышла замуж за Андрея десять лет назад. Тогда оно казалось ей одеянием принцессы, неким щитом, оберегающим её от всех бед. Теперь оно было просто старым пальто, лёгким и почти невесомым, как и её решимость покончить с прошлым.
— Ты куда это собралась? — с порога спросила Галина Петровна. Она стояла в своем выцветшем халате, и её лицо выражало самое искреннее недоумение.
Елена медленно застегнула последнюю пуговицу и повернулась. В прихожей было тесно — как всегда, когда в ней стояла Галина Петровна со своим вечным ощущением права на всё пространство сразу.
— Выйду, — спокойно сказала Елена. — По делам.
— По каким ещё делам? — свекровь прищурилась. — Завтрак не готов, рубашки Андрею не поглажены. Ты вообще соображаешь, что делаешь?
Из гостиной показался Андрей. В домашних штанах, с чашкой кофе, сонный и недовольный.
— Лена, ну ты чего с утра начинаешь? — вздохнул он. — Мама права, давай без фокусов. Нам сегодня к нотариусу по ипотеке ехать.
Вот оно. «Нам». Как будто она всё ещё часть этого «мы».
Елена взяла сумку, повесила на плечо и впервые за много лет посмотрела на них не снизу вверх, не оправдываясь, не выискивая в себе вину. Просто посмотрела — как на чужих людей.
— К нотариусу ты поедешь один, Андрей, — сказала она. — И дальше тоже будешь всё делать один. Я подала на развод. Заявление уже в суде.
Галина Петровна побледнела, потом резко покраснела.
— Ах ты… — она задохнулась от возмущения. — Да как ты посмела?! Без нашего ведома?! Мы тебе кто — никто?!
— Именно, — кивнула Елена. — Вы — никто. Для меня.
Ирина, будто по сигналу, выскочила из кухни с телефоном в руке.
— Лена, ты что творишь?! — заверещала она. — У нас планы, у нас договорённости! Максим твой тебя накрутил, да? Думаешь, самая умная?
Елена медленно вдохнула. Впервые — полной грудью.
— Слушайте внимательно, — сказала она негромко, но так, что все замолчали. — Моя «контора», как вы её называете, — это компания, оформленная на меня. Все договоры, клиенты, счета — мои. С сегодняшнего дня вы не имеете к ней никакого отношения. Ни Андрей, ни ты, Ирина, ни твой муж, который «консультировал» меня за процент. Всё. Точка.
Она сделала паузу, давая словам улечься.
— Вы все уволены. С сегодняшнего дня вы никто в этой компании. И в моей жизни. Пошли вон.
Тишина снова упала — но уже другая. Пустая. Оглушённая.
— Ты пожалеешь, — выдавила Галина Петровна. — Одна останешься. Никому не нужная.
Елена улыбнулась. Легко. Почти весело.
— Я уже была одна. Просто теперь — официально и без вас.
Она открыла дверь. Холодный утренний воздух ворвался в прихожую — свежий, колючий, настоящий.
— Ключи оставь, — бросил Андрей глухо. — Это моя квартира.
Елена положила связку на тумбочку.
— Конечно. Всё честно.
И вышла.
На улице моросил тот же ноябрьский дождь, но он больше не казался бесконечным. Елена шла по тротуару, чувствуя, как с каждым шагом становится легче. Телефон завибрировал — сообщение от Максима:
«Я внизу. Поехали».
Она подняла голову. Сквозь тучи, неловко и робко, пробивался свет. Не солнце — пока ещё нет. Но начало.
А большего ей сейчас и не нужно было.
