В Новый год муж уехал на корпоратив, оставив меня с детьми и свекровью…
— Рома, ты серьезно? Шесть вечера, тридцать первое число! — Оля стояла в дверях спальни, прижимая к груди мокрое кухонное полотенце. — Ты обещал, что в этом году мы будем вместе. Мальчики тебя весь день ждали, Дима даже стих выучил!
Роман, не оборачиваясь, затягивал узел дорогого галстука перед зеркалом. В воздухе стоял густой аромат его парфюма — терпкого, чужого, совсем не домашнего.
— Оля, не начинай. Это не просто гулянка, это нетворкинг. У нас слияние с «Вегой», там будут все топы. Если я не приду, проект отдадут Кольцову. Ты хочешь, чтобы мы и дальше на одну мою зарплату жили? — Он наконец повернулся, и в его глазах Оля увидела ледяное равнодушие, прикрытое маской деловой необходимости.
— Мы не живем на одну твою зарплату, я работаю в школе на полторы ставки! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри закипает бессильная обида.
— Ой, твои копейки… — Рома пренебрежительно махнул рукой. — Всё, я поехал. Мама поможет тебе с детьми. Не делай из этого трагедию.
В прихожую, бесшумно, как тень, вплыла Анфиса Егоровна. Она была уже «при параде»: в строгом кашемировом платье и с жемчужной нитью на шее.
— Ромочка, езжай спокойно, — пропела свекровь, демонстративно поправляя сыну воротник пиджака. — Мужчина должен строить карьеру. А Оленька просто устала. Мы тут сами разберемся, по-семейному. Правда, Оля?
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только шипением масла на сковороде и приглушенными спорами детей в детской.
Вечер превратился в затяжную пытку. Анфиса Егоровна по-хозяйски расположилась в гостиной, критически осматривая накрытый стол.
— Оля, ну кто так режет колбасу? — вздохнула она, поддевая вилкой тонкий ломтик. — Просвечивает же. В приличном доме нарезка должна быть солидной. И майонеза в оливье ты явно переложила. У Ромочки от него всегда изжога. Ах да, его же нет… Но всё равно, порядок должен быть.
Оля молча мешала салат, чувствуя, как пальцы дрожат от напряжения. Она знала эту тактику: мелкие уколы, обесценивание, мягкое, но непреклонное давление.
— Бабушка, а можно мы еще десять минут поиграем? — в кухню заглянул десятилетний Миша. За его спиной жался семилетний Дима. — У нас там финал турнира!
Анфиса Егоровна взглянула на часы с видом строгого судьи.
— Девять вечера. В это время порядочные дети уже должны быть в кроватях. Компьютер — это яд для мозга. Миша, Дима, марш чистить зубы. Никаких игр в новогоднюю ночь. Праздник — это дисциплина и уважение к старшим.
— Но папа разрешил! — пискнул младший.
— Папа на работе, а я здесь. И я лучше знаю, что вам нужно, — отрезала свекровь. — Оля, почему ты молчишь? Поддержи мой авторитет, или ты хочешь, чтобы они выросли такими же разболтанными, как твои ученики?
Оля посмотрела на сыновей. Их плечи поникли, в глазах застыли слезы разочарования. Это был их любимый праздник, который превращался в казарму.
— Идите, мальчики, — тихо сказала Оля. — Я сейчас приду вас поцеловать.
Когда дети ушли, Анфиса Егоровна удовлетворенно пригубила чай.
— Вот видишь. Твердая рука — и никакого хаоса. Кстати, Оля, я давно хотела поговорить. Рома упоминал, что ты хочешь подавать на категорию. Зачем тебе это? Сидела бы дома, занималась бы детьми нормально. Ты же видишь, Дима совсем от рук отбился, дерзит. Тебе нужно быть благодарной, что муж тебя обеспечивает.
Ближе к полуночи Оля зашла в детскую. Мальчики не спали. Они лежали под одеялами, глядя в потолок, на котором вращались огоньки гирлянды.
— Мам, а папа скоро придет? — спросил Дима. — Он обещал показать, как запускать тот большой салют.
— Не знаю, родной. Наверное, поздно.
— Он всегда уходит, когда нам весело, — глухо произнес Миша. — И бабушка всегда злая. Мам, почему ты ей никогда не отвечаешь? Она же тебя обижает. Мы видели, как ты плакала в ванной.
У Оли перехватило дыхание. Она думала, что прячется хорошо. Она думала, что сохраняет «мир в семье» ради них. А на самом деле она просто учила их терпеть несправедливость и тиранию. В этот момент, глядя на маленькие, но уже всё понимающие лица сыновей, Оля почувствовала, как внутри что-то с треском лопнуло. Это было похоже на звук бьющегося тонкого стекла.
Она вышла в гостиную. На экране телевизора мелькали праздничные огни, слышались бодрые песни. Анфиса Егоровна дремала в кресле, сложив руки на животе. На столе зазвонил телефон свекрови — она забыла его на скатерти. Пришло сообщение, и экран ярко вспыхнул. Оля невольно бросила взгляд.
«Анфиса Егоровна, спасибо за совет. Мы в загородном клубе, Рома в восторге. Передавайте привет Ольге, пусть не скучает. С Новым годом!» — сообщение было от некой Юлии, которую Оля знала как «просто коллегу».
Мир качнулся. Значит, это был не «нетворкинг». Это был спланированный побег, одобренный и срежиссированный свекровью.
— Что ты там высматриваешь? — Анфиса Егоровна резко открыла глаза, заметив Олю у телефона.
— Я смотрю на ваше предательство, — голос Оли был непривычно низким и ровным. — Вы знали, что он уехал в клуб. Вы сами это устроили.
Свекровь выпрямилась, мгновенно восстанавливая маску достоинства.
— Я просто забочусь о счастье своего сына. Ему нужна разрядка. Он мужчина, Оля. А ты превратила его жизнь в унылое болото из пеленок и своих претензий. Юлия — женщина его круга, она вдохновляет его. А ты… ты просто мать моих внуков. И то посредственная.
Оля медленно подошла к столу. Она взяла бутылку шампанского, которую Рома купил «для приличия», и с силой поставила её в центр.
— Послушайте меня внимательно, Анфиса Егоровна. Это последний раз, когда вы находитесь в этом доме в качестве хозяйки. И последний раз, когда вы указываете моим детям, как им жить.
— Что?! — Свекровь поперхнулась воздухом. — Ты забываешься! Эта квартира куплена на деньги моего сына!
— Эта квартира куплена на деньги моего сына!
Оля медленно кивнула.
— Да. И оформлена на нас обоих. А знаете, что ещё здесь оформлено? Дети. Их место жительства. И моё право решать, кто и как будет на них влиять.
Анфиса Егоровна вскочила.
— Ты не посмеешь меня выгнать! Я бабушка!
— Бабушка — это та, кто любит. А вы сегодня лишили моих детей праздника, — тихо сказала Оля. — И помогли их отцу уехать к другой женщине.
Свекровь побледнела.
— Ты всё неправильно понимаешь…
— Я всё понимаю слишком хорошо, — Оля взяла телефон. — Сейчас без десяти двенадцать. И сейчас я сделаю то, что должна была сделать много лет назад.
Она набрала номер Ромы.
— Оля, ну что там? Всё нормально? — весёлый, пьяноватый голос.
— Нет, Рома. Ничего не нормально. Я знаю, где ты. И с кем. Твоя мама тоже знает — она всё это организовала.
В трубке повисла тишина.
— Ты… ты в телефоне копалась?
— Я стояла рядом с женщиной, которая только что объяснила мне, что я — никто. И ты это подтвердил своим поступком.
— Оля, давай не сейчас… Новый год же…
— Вот именно. Новый год. И я начинаю его без тебя.
Она отключила звонок.
Анфиса Егоровна смотрела на неё с ужасом.
— Ты разрушаешь семью…
— Нет, — спокойно ответила Оля. — Я её спасаю. Для своих детей.
Она подошла к двери.
— У вас есть десять минут, чтобы собраться. Я вызову такси.
— Ты пожалеешь…
— Возможно. Но сегодня я впервые за много лет не жалею о себе.
Свекровь, бледная и униженная, молча пошла в прихожую.
Ровно в полночь.
Оля сидела на кровати между сыновьями. За окном гремели салюты, город сиял огнями.
— Мам, а теперь всё будет хорошо? — тихо спросил Дима.
Оля обняла их обоих.
— Теперь будет честно. А это лучше, чем просто «хорошо».
Телефон завибрировал. Десять пропущенных от Ромы. Она перевернула его экраном вниз.
Впервые за много лет в Новый год в её доме было не страшно.
Было тихо.
Было тепло.
И было начало.
Конец.
