Ты должна отдать мне квартиру, чтобы я стал главным! Иначе я ухожу к маме — поставил условие муж
— Ты реально охренел или это новый уровень “семейной близости”? — Вероника резко положила ладонь на стол, так что чашка дрогнула и чай выплеснулся на блюдце. — Переписать МОЮ квартиру на тебя? Ты это на серьёзных щах сейчас мне предлагаешь?
Тимур стоял посреди кухни, не разуваясь, в уличных кроссовках, покрытых ноябрьской грязью и серой жижей. С улицы тянуло мокрым асфальтом и холодным воздухом, словно сама погода решила поддержать абсурд ситуации.
— Да не «на себя», а на нас, — устало поправил он, проводя рукой по лицу. — Мы же семья, Ника. Чего ты так взъелась сразу?
— Потому что я не люблю, когда мне в лицо суют бумаги, — отрезала она. — Особенно такие бумаги.
— Ты даже не прочитала толком… — начал он, но она уже подняла лист, глаза её скользнули по строчкам, и на губах дернулась нервная усмешка.
— Дарственная, Тимур. Тут не нужно быть юристом года, чтобы понять, чем это закончится, если что. Всё, карась, считай — собственник ты. А я кто? Гостья с тапками у двери?
— Ты драматизируешь, как всегда.
— Нет, — она медленно положила бумагу на стол, — я просто не тупая.
Он шумно выдохнул и, наконец, снял кроссовки, отставив их к стене.
— Мне надоело чувствовать себя никем в этом доме, — сказал он, глядя в пол. — Каждый раз, когда мы о чём-то говорим, каждый раз, когда речь о счетах, о решениях — всё крутится вокруг того, что это «твоя квартира». Знаешь, как это бьёт по самооценке?
— Сочувствую, — холодно ответила она. — Правда. Хочешь, я тебе психолога оплачу? Или курс «как не комплексоват в трёшке»?
— Ника, ты можешь без этого своего?
— Без чего? Без правды? Или без шуток? Извини, комплекты не меняю.
Он сел на стул, потёр виски.
— Мне мама сегодня звонила… — пробормотал он.
— А, ну теперь пазл сложился, — Вероника скрестила руки на груди. — Я-то думаю, откуда этот цирк с конями.
— Не начинай про неё.
— Да почему же? — она усмехнулась. — Очень даже начну. Она и есть главная режиссёрка этого спектакля. Что она тебе сказала, Тим? Что ты тут как бедный приживал? Что ты не мужчина, если живёшь в квартире жены?
Он промолчал. А это молчание было громче любого крика.
— Так, стоп, — Вероника подошла ближе. — Значит, она считает, что лучший выход — забрать у меня жильё? Типа «по справедливости»?
— Она считает, что семья — это общее, — тихо сказал он.
— Ага. А её дача тоже «общая»? Или автомобиль? Или банковский счёт? — она наклонилась к нему, ловя взглядом. — Что она лично готова отдать в наш «общак», а? Или у неё другое правило — «моё» это «моё», а «твоё» — это «наше»?
Он отвёл глаза.
— Ты же понимаешь, это не так.
— Нет, это именно так, — отрезала она. — И знаешь, что самое обидное? Ты, взрослый мужик, пришёл в мой дом и не смог просто поговорить. Ты принёс бумажку. Как в ультиматуме. Либо подписывай, либо ты плохая жена. Красота.
За окном начала сыпаться мелкая снежная крошка, смешиваясь с дождём. Типичный ноябрь — ни зима, ни осень, одно сплошное ощущение, что тебя обманули с рекламой.
— Я просто хочу чувствовать себя хозяином, — наконец сказал он.
— А я, значит, должна чувствовать себя идиоткой, чтобы тебе было комфортно? Классный баланс.
Он встал, подошёл к окну.
— Ты всегда всё превращаешь в поле боя.
— Нет, поле боя вы мне принесли уже упакованным, — она кивнула на дарственную. — С подписью, блин.
Между ними повисло напряжение, как натянутая струна. Когда-то в этой кухне они шутили, готовили вместе еду, включали музыку, танцевали на голом полу во время ремонта. Всё было живым, без напряга, на одном дыхании. А сейчас воздух будто стал густым, вязким, как дешёвый кисель из столовой.
— И что теперь? — спросил он.
— А теперь я не знаю, — честно ответила она. — Потому что, если честно, ты меня сегодня очень сильно удивил. И не в лучшую сторону.
Он взял папку, медленно закрыл её.
— Я не хотел тебя задеть.
— Но получилось эпично, — кивнула она. — Почти как предательство, только в бытовом стиле.
— Ты слишком остро реагируешь.
— А ты слишком много на себя берёшь.
Они замолчали. Даже холодильник перестал гудеть, будто тоже замер, чтоб не мешать этому тяжёлому моленту истины.
— Я сегодня переночую у мамы, — вдруг сказал Тимур.
Она на секунду замерла, но не подала виду.
— Как знаешь, — ответ прозвучал слишком спокойно, чтобы быть спокойным на самом деле.
Он посмотрел на неё долго, будто надеясь на что-то — на «останься», на «давай поговорим», на «я перегнула». Но Вероника смотрела в ответ жёстко и прямо.
— На всякий случай, — добавила она, — ключи на полку оставь.
Он кивнул, молча положил ключи у входа и вышел. Дверь захлопнулась с глухим звуком, от которого у неё внутри всё резко сжалось.
Она медленно села на табурет.
— Ну вот… — прошептала она в пустую кухню. — Докатились.
Телефон завибрировал уже через десять минут.
Марина Александровна:
«Я знаю, что у вас скандал. Ты хоть понимаешь, что разрушаешь семью?»
Вероника сначала хотела не отвечать. Потом передумала. Написала коротко:
Вероника:
«Я разрушаю только иллюзии. До свидания.»
Ответ пришёл почти мгновенно:
Марина Александровна:
«Ты ещё пожалеешь о своём упрямстве.»
Вероника усмехнулась.
— Да я уже жалею, — пробормотала она, набирая в заметках на телефоне одно единственное слово:
“Развод”.
Где-то за окном продолжал сыпать грязный снег, машины проезжали по мокрым дорогам, и город жил своей обычной вечерней жизнью. А у неё внутри всё переворачивалось, выворачивалось, но вместе с болью появлялось другое чувство — холодное, ясное, как ноябрьский воздух: если она сейчас прогнётся, то потом не отмоется уже никогда.
— Ты не имеешь права так со мной поступать, — голос Тимура в трубке звучал глухо, будто он говорил из подвала. — Мы муж и жена. Ты хоть понимаешь, что делаешь? — повторил Тимур уже тише. — Ты всё ломаешь.
Вероника стояла у окна, глядя, как во дворе мужик в жилетке безуспешно пытается завести старую «девятку». Почему-то именно это сейчас казалось очень символичным.
— Нет, Тимур, — спокойно ответила она. — Это ты всё ломаешь. Я просто перестала держать.
— Мама плачет, — сразу пошёл в ход тяжёлый аргумент. — Она говорит, ты изначально меня не уважала.
— А она когда-нибудь меня уважала? — усмехнулась Вероника. — Напомни, пожалуйста. Может, я пропустила этот светлый день.
Он помолчал.
— Ты сейчас всё портишь назло, — сказал он наконец. — Это упрямство, не принцип.
— Нет, это как раз принцип, — она повернулась к окну спиной. — Я купила эту квартиру за два года до встречи с тобой. Я платила ипотеку сама. Я делала ремонт сама. Ты сюда пришёл жить, не наоборот. И я ни разу, ни разу за три года не ткнула тебе этим в лицо. Но стоило твоей маме прошептать тебе на ухо, что ты тут “никто” — и ты решил исправить это за мой счёт.
— Я просто хочу быть уверен в завтрашнем дне!
— А я хочу быть уверена, что меня не выкинут на улицу, если я вдруг перестану быть удобной, — отрезала она. — Знаешь, что самое смешное? Если бы ты пришёл и честно сказал: «Ника, мне страшно, мне не хватает уверенности, давай подумаем, как это решить вместе» — мы бы сейчас не ругались. Но ты пришёл с ультиматумом. Это не про семью, Тим. Это про власть.
В трубке стало тихо. Потом послышался шум, будто он вышел на лестницу.
— Ты правда готова развестись из-за бумажки? — спросил он уже без прежнего напора.
— Нет, — медленно ответила Вероника. — Я готова развестись из-за того, что мой муж решил, что имеет право ставить мне условия, угрожая уходом к маме. Бумажка тут вообще ни при чём.
— Я не угрожал…
— «Иначе я ухожу к маме» — это как называется? Романтическое признание?
Он тяжело вздохнул.
— Ты не понимаешь, каково это… Когда все считают, что ты живёшь за счёт жены.
— А ты не понимаешь, каково это — когда твой муж вместо того, чтобы строить своё, пытается отобрать твоё, чтобы выглядеть “главным” перед мамой.
Опять пауза.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он.
Вероника закрыла глаза.
— Сейчас — ничего. Нам нужно пожить отдельно. Тебе — подумать, кто для тебя важнее: жена или ощущение, что мама тобой гордится. А мне — понять, хочу ли я вообще жить с мужчиной, который при первом серьёзном разговоре идёт за советом не ко мне, а к ней.
— Это временно? — в голосе мелькнула надежда.
— Это зависит от тебя.
Он хотел что-то сказать, но передумал.
— Я завтра заеду за вещами.
— Я соберу, — спокойно ответила она.
Разговор закончился.
Через неделю Тимур действительно приехал. Тихий, с потухшим взглядом, без пафоса и претензий. Вероника отдала ему два чемодана, аккуратно сложенные. Он постоял в прихожей, словно ждал, что она передумает.
— Ты всё ещё злишься? — спросил он.
— Нет, — честно ответила она. — Я уже думаю.
— О чём?
— О том, как я раньше не заметила, что ты всё время оглядываешься не на меня, а на маму.
Он поморщился.
— Она просто хочет мне добра.
— Она хочет, чтобы ты был удобным. И управляемым. И с её печатью одобрения.
Он ничего не ответил. Ушёл.
Через месяц пришло сообщение.
Тимур:
«Мама сказала, ты всё равно пожалеешь. Что одна останешься.»
Вероника улыбнулась и написала:
«Передай маме: лучше одной, чем с ощущением, что живу в гостях у собственной жизни.»
Больше он не писал.
Развод прошёл тихо. Без дележа, без скандалов, без судов. Потому что делить было нечего. Квартира так и осталась её. Как и чувство, что впервые за долгое время она принадлежит себе.
Спустя полгода, в начале весны, Вероника стояла на балконе, пила кофе и смотрела, как во дворе распускаются первые грязно-жёлтые крокусы, пробиваясь сквозь остатки снега.
Телефон снова завибрировал.
Незнакомый номер.
— Алло?
— Вероника? Это Марина Александровна…
Она усмехнулась.
— Здравствуйте.
— Тимуру сейчас тяжело, — начала та без предисловий. — Он снимает комнату, работы мало… Может, ты всё-таки подумаешь?..
Вероника посмотрела на свою кухню. На свои стены. На солнечное пятно на полу.
— Нет, Марина Александровна, — спокойно сказала она. — Теперь пусть он думает.
И впервые за долгое время она действительно чувствовала себя… главной. Не в квартире.
В своей жизни.
