«Папа у меня лопух, он всему поверит». Я случайно услышал, как дочь хвастается подруге своей подлостью, и меня бросило в холод
Илья считал, что самое страшное в его жизни — похороны любимой жены — уже позади, но он ошибался. Он не заметил, как в его собственном доме началась тихая, но беспощадная война, где главным оружием стала его слепая отцовская любовь, а мишенью — женщина, рискнувшая вернуть его к жизни.
— Если эта крашеная выдра еще раз тронет мою чашку, я за себя не ручаюсь! — голос моей тринадцатилетней дочери Яны звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть.
— Яна, выбирай выражения, — устало отозвался я, не отрываясь от планшета. — Рита просто хотела помыть посуду.
— У нас есть посудомойка! — взвизгнула дочь, швыряя чайную ложку в раковину так, что фаянс жалобно звякнул. — Она специально это делает! Она переставляет мои вещи, она меняет запах в доме! Папа, ты что, ослеп? Она нас выживает!
Рита стояла у окна, сжавшись в комок. Ее яркий, цвета фуксии, домашний халат, который еще вчера казался мне веселым и жизнеутверждающим, сейчас выглядел нелепо и жалко на фоне нашей серой, «стильной» кухни.
— Илюша, я правда не хотела, — тихо сказала Рита, и в ее голосе дрожали слезы. — Я просто увидела налет от чая и решила почистить содой…
— Содой?! — Яна картинно схватилась за голову. — Это коллекционный фарфор, дура! Мама из него пила только по праздникам!
— Яна! — я наконец хлопнул ладонью по столу. — Хватит! Рита — гостья в этом доме, и…
— Ах, гостья? — дочь резко развернулась ко мне, и я увидел в ее глазах то самое выражение холодного бешенства, которое так пугало меня в последние полгода. — А мне кажется, она уже хозяйкой себя возомнила. Трусы свои в ванной развесила, крем свой вонючий на мамину полку поставила.
— Это увлажняющий крем, Яночка, — попыталась вставить Рита, но тут же осеклась под взглядом подростка.
— Не смей меня так называть! — прошипела Яна. — Папа, выбирай: или она сейчас же убирается отсюда, или я уезжаю к бабушке. Навсегда.
Повисла тишина. Я смотрел на двух женщин в моей кухне. Одна — маленькая, взъерошенная, родная до боли, с перекошенным от злости детским лицом. Другая — мягкая, теплая, пахнущая ванилью и уютом, которую я встретил всего три месяца назад и которая, казалось, впервые за два года заставила меня дышать.
— Яна, ты не поедешь к бабушке, у тебя школа, — сказал я, стараясь говорить твердо, но чувствуя, как предательски дрожит голос. — А Рита… Рита останется. Мы это обсуждали.
— Значит, она? — Яна прищурилась. — Ты меняешь память о маме на… на эту?
— Не смей манипулировать матерью! — рявкнул я.
— А ты не смей предавать её! — крикнула дочь и выбежала из кухни, громко хлопнув дверью.
Мы остались вдвоем. Рита медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Илья, может, мне правда лучше уйти? — прошептала она. — Я не хочу быть причиной войны. Она ведь еще ребенок, ей больно.
— Ей тринадцать, Рит, — я подошел и обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит. — Она просто ревнует. Это пройдет. Ей нужно время. Ты ни в чем не виновата. Я люблю тебя.
— И я тебя, — всхлипнула она. — Но я боюсь, Илья. У нее такой взгляд… Взрослый. И злой. Она меня ненавидит.
— Она просто ребенок, который потерял мать, — повторил я свою любимую мантру, не зная, что именно эта слепая уверенность скоро будет стоить мне слишком дорого.
Мы познакомились с Ритой в очереди в ветеринарной клинике. У моего старого лабрадора Барона болели уши, а Рита принесла на прививку крошечного, дрожащего йоркшира, который больше напоминал мохнатую гусеницу.
— Он у вас такой грустный, — сказала она тогда, кивнув на Барона. — Ему бы витаминов. И любви.
— У него отит, — буркнул я, не желая заводить знакомства. Я тогда вообще никого не хотел видеть. Прошло полтора года после смерти Оли, и я все еще жил в черно-белом кино.
— Отит от тоски бывает, — не унималась она. — Я флорист, я знаю. Цветы тоже от тоски вянут, даже если их поливать.
Я посмотрел на нее. Она была какой-то… избыточной. Слишком рыжие волосы, слишком яркий шарф, слишком много слов. Оля была другой — сдержанной, элегантной, молчаливой. Идеальной. А эта женщина была хаосом.
Но через неделю мы встретились снова. И через месяц я поймал себя на том, что жду ее звонка. Рита ворвалась в мою жизнь как ураган, принеся с собой запах корицы, смешные истории про вредных клиентов и ощущение, что я все еще жив.
Яна восприняла появление Риты в штыки. Сначала это было молчаливое презрение. Она просто выходила из комнаты, когда Рита приходила. Потом начались мелкие пакости: «случайно» пролитый сок на Ритину сумку, «потерянные» ключи, когда нам нужно было в театр.
Я списывал всё на подростковый бунт. Психолог говорил: «Терпение, папа. Девочка защищает свою территорию». И я терпел. Я был слеп. Я думал, что моя любовь к дочери — это индульгенция, которая покроет все.
— Пап, ты правда собираешься на ней жениться? — спросила Яна через неделю после того скандала на кухне. Мы ехали в машине, она сидела на переднем сиденье, уткнувшись в телефон.
— Мы пока не говорили о свадьбе, — осторожно ответил я. — Но мне с ней хорошо. Разве ты не хочешь, чтобы я был счастлив?
— Хочу, — она подняла на меня свои большие серые глаза, так похожие на Олины. — Но не с ней. Она же… колхозница, пап. Продавщица цветов. А мама была переводчиком, она Кафку в оригинале читала. Как ты можешь после мамы спать с этой? — закончила Яна, не повышая голоса.
Я резко затормозил у обочины. Машину слегка повело, но я удержал руль. В салоне повисла тишина, густая, как сироп.
— Выйди из машины, — сказал я хрипло.
— Что? — она растерялась.
— Выйди. Нам нужно поговорить.
Яна вышла, демонстративно хлопнув дверью. Я тоже вылез, закрыл машину и посмотрел на неё сверху вниз — впервые не как на маленькую девочку, а как на человека, который только что перешёл грань.
— Ты сейчас сказала страшную вещь, — медленно произнёс я. — Ты понимаешь это?
— Я сказала правду, — пожала плечами Яна. — Ты просто не хочешь её слышать.
— Правда — это когда не унижают, — ответил я. — А ты унизила. Осознанно.
Она отвернулась, но я видел, как дёрнулась её щека.
— Ты думаешь, мама хотела бы, чтобы ты так говорила? — тихо спросил я.
Это был удар. Я видел. Она сжала кулаки.
— Не смей прикрываться мамой, — прошипела Яна. — Это ты её предал. Через полтора года привёл в дом какую-то… замену.
— Она не замена, — сказал я. — Она другой человек. И я имею право быть живым.
— Нет, — Яна посмотрела на меня холодно. — Ты имеешь право быть отцом. А ты выбрал бабу.
Эта фраза поселилась во мне, как заноза.
Через два дня случилось то, что перевернуло всё.
Я вернулся с работы раньше обычного — отменили совещание. В квартире было непривычно тихо. Я разулся, прошёл вглубь и услышал Янин голос из её комнаты. Она была не одна.
— …да я тебе говорю, он лопух, — смеялась она. — Он всему верит. Скажу, что она на мамину кофту покусилась — он её сам выставит.
Я замер.
— А если не выставит? — спросила подруга.
— Выставит, — уверенно ответила Яна. — Я заплачу, скажу, что она меня доводит. Он боится меня потерять. А она… она никто. Папе просто страшно быть одному, вот и всё.
Меня бросило в холод. Настоящий, физический. В ушах зашумело.
— Я вообще планирую так сделать, — продолжала Яна, — чтобы она сама сбежала. Типа «ради папы». Я ей устрою. Потихоньку. Он даже не поймёт.
Я сделал шаг назад, случайно задел вешалку. Она тихо звякнула.
Голоса стихли.
— Пап? — Яна выглянула в коридор.
Наши взгляды встретились. И в её глазах впервые мелькнуло не злость — страх.
— Выйди, — сказал я глухо. — Сейчас же.
Подруга выскочила мимо меня, не глядя в глаза. Я зашёл в комнату дочери и закрыл дверь.
— Повтори, — тихо сказал я. — Всё, что ты сейчас сказала.
— Ты подслушивал? — попыталась перейти в атаку Яна.
— Повтори, — повторил я. — Или я сам повторю.
Она побледнела.
— Пап, ты не так понял…
— Я всё понял, — сказал я. — Ты не защищаешь маму. Ты манипулируешь мной. Ты травишь взрослого человека. Осознанно.
— Она разрушает нашу семью!
— Нет, Яна, — покачал я головой. — Семью сейчас разрушаешь ты.
Она расплакалась. Настояще, навзрыд. Но что-то во мне уже сломалось — и больше не склеивалось.
— Ты знаешь, что самое страшное? — сказал я после паузы. — Я готов был терпеть всё. Хамство. Ревность. Глупости. Но не жестокость.
— Я просто не хочу её! — закричала Яна. — Не хочу, понимаешь?!
— А я не хочу растить человека, который считает боль инструментом, — ответил я.
В тот же вечер я всё рассказал Рите.
Она сидела на краю дивана, бледная, с сжатыми губами.
— Я так и знала, — прошептала она. — Я чувствовала. Но не хотела верить.
— Прости меня, — сказал я. — Я был слеп.
— Что ты собираешься делать? — спросила она, глядя прямо.
Я долго молчал.
— Я не могу выбрать между вами, — наконец сказал я. — Но я могу поставить границы.
Через неделю Яна переехала к бабушке. Не «навсегда». Временно. С психологом. С условиями. Без драм.
Она хлопнула дверью, кричала, что ненавидит меня. Я стоял и не останавливал.
Потому что впервые понял:
любовь — это не потакание.
И не страх потерять.
Прошло полгода.
Яна стала другой. Тише. Осторожнее. Мы учились говорить заново. Медленно.
Рита… не стала «мамой». И не пыталась. Она была рядом. Спокойно. Без жертвенности.
А я понял ещё одну страшную вещь:
иногда дети могут быть жестокими.
Не потому что плохие.
А потому что им никто вовремя не сказал «стоп».
Я сказал. Поздно — но сказал.
И это был конец иллюзий.
И начало взрослой, честной жизни — для нас всех.
Прошёл год.
Яна вернулась домой. Не прежней — и я тоже. Мы больше не делали вид, что всё хорошо. Мы учились быть честными: иногда неловко, иногда больно, но по-настоящему. Она больше не играла в жертву. Я — в слепого спасателя.
Рита осталась. Не как замена прошлому, а как часть настоящего. Спокойная, живая, без попыток заслужить любовь ценой себя.
Иногда я ловил себя на мысли: если бы тогда, в коридоре, я сделал вид, что ничего не слышал — я потерял бы всё. И дочь. И себя.
Любовь — это не когда закрываешь глаза.
Любовь — это когда смотришь правде в лицо, даже если она страшная.
На этом история закончилась.
Не хэппи-эндом —
а честным началом.
