— Раз ты так с моими родителями, я так же с твоими! — муж удивился, когда я не пустила его маму на порог
— Открывай, чего копаешься? Звонок сломаешь! — голос Олега из коридора звучал раздраженно.
Я вытерла мокрые руки о халат. Тряпка, которой я только что мыла пол, шлепнулась обратно в ведро с мутной водой. Пахло хлоркой и дешевым лимонным ароматизатором «Мистер Пропер». В носу засвербило, захотелось чихнуть.
Звонок трезвонил не переставая. Кто-то жал кнопку с упорством маньяка.
Я подошла к двери. Глянула в глазок.
На площадке стояла Галина Петровна. В своей неизменной норковой шапке, которую она носила даже в плюс пять, и с двумя огромными клетчатыми сумками. Рядом переминался с ноги на ногу Олег, уткнувшись в телефон.
Щелкнул замок. Я приоткрыла дверь, но цепочку не сняла.
— О, явилась! — Свекровь попыталась дернуть ручку на себя. Дверь натянулась на цепочке, звякнув металлом. — Надя, ты чего? Заело что ли? Открывай давай, у меня руки отваливаются. Я вам там гостинцев привезла, картошки, солений. Тяжесть такая, ужас.
Олег наконец оторвался от экрана.
— Надь, ты уснула? Снимай цепочку. Мать устала с дороги.
Я стояла и смотрела на них. В горле пересохло так, что язык прилип к небу. Сердце бухало где-то в горле.
Неделю назад. Ровно неделю назад.
Мои родители, приехавшие из области на обследование в кардиоцентр, стояли вот так же. С сумками. Уставшие после электрички. Папа тяжело дышал, держась за сердце.
И Олег тогда сказал:
«Надь, ну куда мы их положим? У нас двушка, я с работы, мне отдыхать надо. А тут старики, лекарствами вонять будет, кашлять начнут. Пусть в гостиницу едут. Вон, хостел на соседней улице есть, недорогой».
Я тогда промолчала. Дура. Сглотнула обиду, вызвала такси, отвезла родителей в гостиницу. Заплатила со своей кредитки «Сбера», потому что до зарплаты было еще три дня. Папа ничего не сказал. Только посмотрел на меня так, что я потом всю ночь ревела в подушку.
А теперь передо мной стояла Галина Петровна.
— Надя! — Голос свекрови стал визгливым. — Ты оглохла? В туалет хочу, сил нет!
— Вы не войдете, — сказала я. Голос был тихий, сиплый.
Олег вытаращил глаза.
— Чего? Ты шутишь?
— Нет. Галина Петровна здесь жить не будет. И в туалет тоже не зайдет. Вон, «Вкусно — и точка» за углом. Там бесплатно.
— Ты сдурела? — Муж побагровел. — Это моя мать! Она к нам на две недели! У нее в квартире трубы меняют, там воды нет!
— А мои родители приезжали на обследование. Им жить негде было. И ты их выставил.
— Это другое! — заорал Олег так, что у соседей собака залаяла. — Твои — чужие люди! А это мама! Она меня родила! И вообще, у нас места мало было, а сейчас я диван в зале освободил!
— Для своих родителей места не было, а для твоей мамы диван освободился? — Я начала ковырять заусенец на пальце. Больно. Кровь выступила. — Нет, Олег. Так не работает.
— Надька, ты белены объелась? — Свекровь поставила сумки на грязный пол подъезда. — Какое другое? Я к сыну приехала! А ну пусти!
Она попыталась просунуть руку в щель, чтобы скинуть цепочку. Я с силой захлопнула дверь. Прямо перед ее носом.
С той стороны раздался глухой удар и вопль.
— Ты мне пальцы прищемила, дрянь! — визжала Галина Петровна.
Я закрыла верхний замок. Потом нижний. Потом задвижку.
— Открой! — Олег колотил кулаком в дверь. — Я сейчас МЧС вызову! Я дверь выломаю!
— Ломай. — Я прижалась лбом к холодному металлу. — Квартира на мне. Ипотеку плачу я. Вызовешь МЧС — покажу документы. А ты здесь только прописан. Временно.
— Надя, открой, по-хорошему прошу! — Голос мужа сменился на просительный. — Ну куда я ее сейчас поведу? Вечер уже! На улице слякоть!
— В хостел, Олег. На соседней улице. Там недорого. Рублей восемьсот за койку. Тараканы, правда, бегают, и алкаши в коридоре орут, но ничего. Мои родители потерпели, и твоя мама потерпит. Она же не сахарная, не растает.
За дверью стало тихо. Слышно было только тяжелое дыхание свекрови и как она шмыгает носом.
Потом Олег сказал что-то тихо, злобно. Я не разобрала слов.
Послышался звук удаляющихся шагов и грохот колесиков чемодана по плитке становился всё тише.
Потом — тишина.
Такая густая, что в ушах зазвенело.
Я ещё минуту стояла, прижавшись лбом к двери, будто проверяла — не сон ли. Сердце колотилось, ладони вспотели. Казалось, сейчас они вернутся, снова начнут долбить, орать, угрожать.
Но подъезд молчал.
Только лифт где-то внизу скрипнул и поехал.
Уехали.
Я медленно сползла по двери на пол.
Меня трясло. Не от страха — от адреналина. Как после драки, которой никогда в жизни не было.
«Я это сделала», — мелькнула глупая мысль.
Тридцать четыре года. И впервые — не проглотила.
Олег вернулся через час.
Один.
Без сумок. Без матери.
Ключом открыл — своим, запасным. Я специально не запиралась изнутри. Пусть заходит. Бегать больше не собиралась.
Он вошёл, швырнул куртку на пуфик.
Лицо злое, помятое, как после запоя.
— Ты довольна? — процедил он. — Я мать в гостиницу повёз. Она там ревёт. Давление подскочило.
Я сидела на кухне с кружкой остывшего чая.
— Моей маме тоже было плохо. Помнишь?
— Опять ты за своё!
— У папы сердце. Он после той ночи в хостеле реально в больницу попал. Я тебе говорила. Ты сказал: «Не драматизируй».
Олег открыл рот… и закрыл.
Потому что вспомнил.
Вспомнил, конечно.
Просто тогда ему было не до этого — он смотрел футбол.
Он прошёлся по кухне, нервно постукивая пальцами по столу.
— Ты перегнула. Это унижение. Это моя мать.
— А это были мои родители.
— Но ты же женщина! Можно было мягче, по-человечески!
Я даже рассмеялась.
Тихо, устало.
— По-человечески? Это как? Как ты тогда? «Старики лекарствами вонять будут»?
Он покраснел.
— Я не это имел в виду…
— Именно это.
Мы смотрели друг на друга, как чужие.
И вдруг я чётко поняла: вот он. Тот самый момент, когда любовь заканчивается окончательно. Не с криками. Не с изменами.
А с ясностью.
Когда ты просто видишь человека насквозь.
И там пусто.
— Слушай, — сказал он уже тише, — давай без принципов. Это семья. Нужно помогать друг другу.
— Согласна.
Он облегчённо выдохнул.
— Вот и отлично. Завтра заберу маму…
— …и отвезёшь её к себе. К маме. В твою однушку, которую ты сдаёшь.
Он замер.
— В смысле?
— В прямом. Раз это твоя семья — ты и помогай. Снимай жильцов, живите вместе. Или сам там живи.
— Ты что, меня выгоняешь?
Я посмотрела на него спокойно.
— Нет. Я предлагаю честно. Либо мы живём одинаково для обеих сторон. Либо каждый отвечает за своих родителей сам.
— Это бред!
— Нет, Олег. Это справедливость.
Он ходил по кухне, как зверь в клетке.
— Ты стала какой-то… злой.
— Нет. Просто перестала быть удобной.
Слова повисли между нами.
И почему-то именно они всё и решили.
Ночью он демонстративно лёг на диване.
Утром собрал сумку.
Хлопал дверцами, шумел, вздыхал.
Я варила кофе.
Спокойно.
Как будто это не мой брак разваливается, а соседский телевизор чинят.
— Я поживу у матери, — бросил он в прихожей. — Пока ты не одумаешься.
— Хорошо.
— И не жди, что я приползу извиняться.
— Не жду.
Он посмотрел на меня так, будто я его ударила.
Ему хотелось скандала. Слёз. Уговоров.
А я просто устала.
— Надя… — вдруг softer, почти по-человечески. — Ты реально из-за этого всё рушишь?
Я пожала плечами.
— Не из-за этого. Из-за того, что для тебя мои родители — никто. А значит, и я — наполовину никто.
Он ничего не ответил.
Просто ушёл.
Дверь захлопнулась.
В квартире стало непривычно тихо.
Без его ворчания. Без телевизора. Без чужого недовольства.
Я прошлась по комнатам.
Села на подоконник.
И вдруг поняла, что впервые за долгое время дышу полной грудью.
Никого не нужно оправдывать.
Никому ничего доказывать.
Телефон завибрировал.
Мама.
— Надюш, папе анализы назначили на понедельник… Мы подумали, может, к вам опять неудобно…
— Мам, — перебила я, — приезжайте. И живите сколько нужно.
— А Олег?
Я посмотрела на пустой коридор.
— Олег теперь живёт у своей мамы.
Пауза.
Потом мама тихо сказала:
— Доченька… ты выросла.
Я улыбнулась.
Наверное.
Просто наконец-то поняла простую вещь:
если человек не пускает в дом твоих родителей —
ему не место в твоём доме вообще.
