– Раз уж каждый сам за себя, значит моё остаётся у меня… Всё честно!
— Ты эгоистка, Галка! Махровая, черствая эгоистка! — визг золовки Люды, казалось, заставил задребезжать хрусталь в серванте. — У племянника кредит горит, коллекторы звонят, а она на своих счетах сидит, как собака на сене!
Галя спокойно отставила чашку с чаем. Рука не дрогнула, хотя внутри всё кипело, как в скороварке. Воскресный обед, который она готовила с пяти утра, был безнадежно испорчен. За столом сидел весь «цвет» семьи: муж Женя, его сестра Люда с красным от крика лицом и свекровь, Светлана Романовна, которая пока молча переводила взгляд с одного на другого.
— Люда, я твоему Виталику кредит не брала, — отчеканила Галя, глядя прямо в водянистые глаза золовки. — И гасить его не буду. Я три года на ремонт и зубы откладывала.
— Женя! — взвизгнула Люда, поворачиваясь к брату. — Ты мужик или тряпка? Скажи своей, чтоб не жадничала!
Женя, муж Гали, сидел, уткнувшись в тарелку с холодцом. Он всегда так делал, когда пахло жареным. Но тут, почувствовав пинок сестры под столом, поднял мутные глаза на жену.
— Галь, ну правда… — протянул он вяло. — Витальке помочь надо. Мы же семья. Отдашь им те двести тысяч, а зубы… ну, походят твои зубы еще годик. Не выпадают же.
В кухне повисла звенящая тишина. Галя медленно встала. Стул с противным скрежетом проехал по паркету.
— Походят, значит? — тихо спросила она. — А то, что я на трех работах, как проклятая, пока ты, Женя, полгода на диване, это ничего? Семья, говоришь?
— Не начинай! — Женя поморщился и хлопнул ладонью по столу. — Опять ты за свои копейки трясешься! Я же сказал: устроюсь я скоро, отдам! А сестре сейчас надо. У нас принцип в семье всегда был: сам погибай, а товарища выручай!
— Хороший принцип, — кивнула Галя, и в её глазах блеснул недобрый огонек. — Только почему-то погибаю всегда я, а выручаю вас.
Она резко развернулась и вышла из кухни. Вслед ей полетело Людино: «Жмотяра!» и звон разбитой тарелки. Галя закрылась в спальне. Сердце колотилось где-то в горле. Двадцать пять лет брака. Двадцать пять лет она тянула, спасала, понимала, входила в положение. И вот благодарность: «Зубы подождут».
Через час в дверь спальни постучали. Не требовательно, как Женя, а деликатно.
— Галина, открой, — раздался голос свекрови.
Галя отперла. Светлана Романовна вошла, опираясь на палочку. Это была статная женщина с железным характером, бывший завуч школы. Галя всегда её побаивалась, но уважала.
— Собирают вещи, — сухо сообщила свекровь, присаживаясь на край кровати.
— Кто? — не поняла Галя.
— Людмила с Женькой. На дачу собрались, водку пить с горя. Женька твой карту твою зарплатную ищет по карманам в прихожей.
Галя подскочила, как ужаленная.
— Что?!
— Сиди, — властно осадила её Светлана Романовна. — Я карту перепрятала. В свой ридикюль.
Галя опешила. Свекровь, которая всегда стояла горой за своих «кровинушек», вдруг спасает её деньги?
— Почему, Светлана Романовна? Это же ваш сын.
— Потому что сын мой — дурак, а дочь — хабалка, — жестко припечатала свекровь. — А ты, Галя, единственная, кто в этом дурдоме человеком остался. Я молчала долго. Думала, Женька одумается, ценить начнет. Но когда он про зубы твои ляпнул… Нет, девка. Хватит.
В коридоре послышался грохот и маты. Галя выбежала из спальни. Женя, красный и потный, выворачивал её сумку.
— Ты что творишь, скотина?! — закричала Галя так, что Женя аж присел от неожиданности. Она выхватила сумку.
— Дай денег! — взревел он, теряя человеческий облик. — Я муж или кто? Я имею право распоряжаться семейным бюджетом! Люде коллекторы дверь поджигают!
— Это проблемы Люды! — Галя схватила с полки тяжелую вазу. Руки тряслись, но страха не было. Была только ярость. — Ты полгода ни копейки в дом не принес. Ты жрешь за мой счет, живешь в моей квартире, доставшейся от родителей, и еще смеешь шарить по моим карманам?
— Ах так? — Женя сузил глаза. — Ты меня куском хлеба попрекаешь? Хорошо. Раз ты такая… Я ухожу! Прямо сейчас! К Люде поеду! А ты кукуй тут одна со своим ремонтом! Посмотрю я, как ты приползешь через неделю, когда кран потечет!
Он стоял посреди коридора, взлохмаченный, злой, с перекошенным лицом. Ждал.
Ждал, что она испугается. Заплачет. Начнёт уговаривать. Как всегда.
«Женечка, ну не надо… Женечка, давай поговорим…»
Двадцать пять лет это работало.
Но сегодня — нет.
Галя вдруг почувствовала странную лёгкость. Будто с плеч сняли мешок цемента, который она таскала всю жизнь.
— Иди, — сказала она спокойно.
— Чего? — он моргнул.
— Иди к Люде. К Виталику. К коллекторам. К кому хочешь. Раз уж каждый сам за себя — значит, моё остаётся у меня. Всё честно.
Он явно ожидал скандала. А получил пустоту.
Это его сбило сильнее крика.
— Ты… ты серьезно? — голос стал тоньше.
— Более чем.
Она подошла к входной двери и распахнула её.
— Дача вон в той стороне. Автобус через двадцать минут.
— Да кому ты нужна будешь, старая перечница! — взвился он. — Кому ты со своими зубами, работами и характером?!
Галя даже улыбнулась.
— Себе.
Слово прозвучало так твёрдо, что он замолчал.
В кухне стояла Светлана Романовна. Молча наблюдала.
— Мам, ты чего молчишь? — взвыл Женя. — Скажи ей!
Свекровь посмотрела на сына долгим, тяжелым взглядом.
— Скажу. Уходи.
— Что?!
— Я тебя таким не растила. Шарить по женской сумке — это уже дно. Иди, поживи у сестры. Может, мозги на место встанут.
Он смотрел на неё, как на предателя.
Потом схватил куртку, ботинки, хлопнул дверью так, что штукатурка сыпанула.
Подъезд загудел эхом шагов.
И всё.
Тишина.
Такая непривычная, что у Гали зазвенело в ушах.
Они со свекровью молча убрали со стола. Люда, оказывается, утащила с собой контейнер с котлетами и бутылку коньяка.
— Как саранча, — буркнула Светлана Романовна.
Потом неожиданно сказала:
— Чай будешь?
Галя кивнула.
Сели на кухне, как две заговорщицы.
— Не жалко? — спросила свекровь.
Галя подумала.
Представила: его носки по углам, вечное «дай денег», нытьё, сестру с её бесконечными долгами, чувство, что она банкомат.
И вдруг поняла — не жалко. Ни капли.
— Нет, — честно ответила она.
Светлана Романовна усмехнулась.
— Правильно. Знаешь, я всю жизнь их спасала. Мужа-алкаша, сына-лентяя, дочь-истеричку. Думала — мать должна. А по факту? Выросли паразиты.
Она достала из ридикюля банковскую карту и положила перед Галей.
— Прячь получше. И пароль смени.
— Спасибо вам…
— Не мне спасибо. Себе скажи. Ты сегодня впервые себя защитила.
Женя не вернулся ни через неделю, ни через месяц.
Сначала звонил. Орал. Требовал денег. Потом ныл. Потом просил «ну хоть тысяч пять».
Галя просто говорила:
— Раз каждый сам за себя — значит сам.
И клала трубку.
Через три месяца она сделала зубы. Нормальные. Импланты. Улыбалась и не прикрывала рот ладонью.
Потом поменяла кран. Вызвала сантехника. Оказалось, мир не рушится, если в доме нет «мужика».
Потом переклеила обои.
В квартире стало светлее. Тише. Свободнее.
Иногда по вечерам заходила Светлана Романовна — приносила пирожки, ворчала на новости, рассказывала школьные байки.
— Знаешь, — сказала она однажды, — я рада, что ты его выставила. Хоть у кого-то из нас характер есть.
Галя засмеялась.
Впервые за много лет — легко.
Без чувства вины.
Потому что вдруг стало понятно:
помогать — это когда хочешь.
а когда требуют — это уже не семья, а паразитизм.
И если каждый сам за себя —
то она, наконец-то, выбрала себя.
